Интернационал дураков Александр Мелихов

У нас вы можете скачать книгу Интернационал дураков Александр Мелихов в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

По-моему, оно пытается выдать за реальность какие-то наши мечты. Или детские воспоминания о родителях…. Хотела дойти по шпалам до Москвы, я знала, что в Москве детей страшно любят. Взяла сырое яйцо, спички, мелочи тридцать четыре копейки… Спички, чтобы сварить яйцо, а на мелочь я хотела в каждом городе что-нибудь покупать: И я увидел крошечную девочку, среди полей и лесов в опускающихся сумерках перепрыгивающую со шпалы на шпалу, и….

Я в первом классе заболела — у нас в школе уличную обувь запирали, и я на переменке слишком долго прогуляла по снегу в домашних башмачках. И у меня начался геморрагический васкулит — такая болезнь сосудов, от нее суставы перестают сгибаться…. И я увидел полутемную ежовскую больницу, огромную детскую палату, не разбирающую пола и возраста, и на провисающей пружинной койке маленькую перепуганную девочку с блуждающими глазками, напоминающими спелые арбузные семечки, не понимающую, как она сюда попала и почему ей не разрешают вставать да к тому же и мучают, вонзают в ручку иглу за иглой, а потом еще и шарят иголкой под кожей… А если дернешься, грозят привязать к кровати и колоть в голову.

Здесь я еще раз немножко удивился ее откровенности, но, вглядевшись в ее губки, снова понял, что вся эта картина уже открывается мне без слов. А она целые дни под тусклым электрическим солнышком и половину ночей под покойницкой синей лампой проводила в грезах, в разговорах с каким-то невидимым владыкой, которого она называла Ваше. Она просила только, чтобы было легче дышать и перестали колоть. Когда изредка допускали маму, та всегда спрашивала: Но как же, удивлялась мама, смотри, у тебя же все ручки исколоты.

Не знаю, равнодушно отвечала она…. Меня бы ведь тоже посчитали умственно отсталой. Дебилкой, как у вас выражаются. Ленинградская промышленная окраина, дышащая пыльным жаром грановитая ограда номерного завода.

А, это… Над этим интернатом шефствует таможня, она им передает всякую конфискованную ерунду. Здравствуй, Федя, как поживаешь? В прохладном вестибюле неведомо откуда ворвался и заметался от стены к стене совершенно звериный вой. Однако бывалая Женя явно не видела в этом ничего особенного. По типично больничному коридору в сопровождении нестихающего воя мы с моим Вергилием в легком жирафьем платьице добрались до столовой какого-то впавшего в бедность детского садика — на стене раздувала потрескавшиеся щеки огромная фиолетовая голова в шлеме, Руслан же был сорван со стены могучим ураганом вместе с конем.

Типично детсадовская нянечка в белом халате пригнала стайку молодежи, обряженной в самый разнообразный конфискат, от спортивного костюма до вечернего платья. Это здешняя элита, по-свойски прошептала мне Женя, от многих матери отказались из-за каких-нибудь двигательных нарушений, а потом депривация, и конец… Но они и здесь на особом положении, выходят в город, подрабатывают… В Финляндии они вообще жили бы, как все….

Это были вполне взрослые парни и девушки. И у каждого верхом на шее радостно подпрыгивал и строил глумливые злобные рожи небольшенький тролль-карикатурист, работающий вместо бумаги и глины на живой человеческой плоти. Первый тролль ненавидел поэта Гумилева, а потому обрядил свое изделие в десантный камуфляж и наделил чрезвычайно высоким плоским лбом и надменным левым глазом, правый отправив с отсутствующим видом разглядывать что-то незначительное далеко в стороне.

Второй тролль решил поглумиться над Есениным, нахлобучив на блаженно-смазливое личико сикось-накось обкромсанный куст золотистых волос. Третий доставил на выставку Ахматову-карлицу в черном монашеском платье с обрезанным подолом, из-под которого выглядывали коротенькие коромыслица ножек со ступнями, вывернутыми внутрь до состояния практически параллельного друг дружке; длинную кривую шейку Модильяни отдыхает украшало ожерелье из разноцветных разнокалиберных пуговиц, каких-то деталек детского конструктора и мелких фаянсовых изоляторов.

Четвертый решил продемонстрировать, каким оказался бы Никита Сергеевич Хрущев, подпав под власть синдрома Дауна. Пятый взялся открыть глаза нашей леспромхозовской братве, что губастые девахи, с которыми они охотно обжимаются на танцульках, с точки зрения строгой науки не так уж и далеки от тех. Надо сказать, деваха с танцулек была одета наиболее изысканно — в потертое зеленое платье с глубоким декольте, полуоткрывавшим грудь, совершенно обычную, девическую…. Когда мы расселись вокруг сдвинутых, мучительно родных столовских столов, она уставилась на меня в упор мутным взглядом, никак, впрочем, не давая понять, что меня замечает.

С оживленностью старшей подружки Женя начала выкладывать перед ней какие-то косметические прибамбасы: Затем раскрыла ребристую раковину с зеркальцем внутри и принялась жирно раскрашивать свой губастый рот — с полным равнодушием, но вполне умело. Потом растворила готоваленку с разноцветной глазуньей и, пока суд да дело обратилась в ординарную красотку с глянцевого журнала, сходству с коей еще сильнее способствовали бы приоткрытые губы, если бы сквозь них не чернели пробоины в кривых зубах.

С зубами у них у всех наблюдалась заметная недостача, кроме, кажется, Есенина, сиявшего просветленной улыбкой кому-то незримому. Он покинул родимый дом, голубую оставил Русь и бродил меж людей и зданий, замечая одни деревья. Продолжая улыбаться своему далекому незримому другу, он листал перед нами общую тетрадь в клеточку, куда были тщательнейшим образом перерисованы листья, корни и цветы из потрепаннейшего учебника ботаники за шестой класс.

Похоже, и сквозь стену он тоже видел те самые деревья, засмотревшись на которые он вчера опоздал к отбою. Если надо, поеду, разберусь…. Женя обошла ее сзади и незаметно сунула в карман монашеского платья несколько сложенных сторублевок. И прошептала мне, будто сообщнику:. У нее нарушен обмен, она не может пить молоко с макаронами, а им ничего другого на ужин не дают. А дать ей денег при всех, сразу весь интернат сбежится.

Женя распрощалась с ними с полной дружеской простотой, а я — с идиотской церемонностью. На которую никто, впрочем, не обратил ни малейшего внимания, только Ахматова несколько раз с большой сердечностью покивала мне снизу. Зато Хрущев, сосредоточенно моргая монгольскими глазками, вдруг протестующе проквакал:. Хрущев выпрямился во весь свой невеликий рост и торжественно заквакал в сопровождении то удаляющегося, то приближающегося воя:.

Меня в очередной раз обдало мурашками, а даунизированный Хрущев выспренне проквакивал все новые и новые строки:. Я ль виновен в том, что люди угасить в душе моей хотели огонь божественный, от самой колыбели горлевший в нем, опрлавданный творлцом!.. В столовую бочком проник фэбээровец и, когда Хрущев патетически проквакал: А мама умерла, умерла!.. И на коротеньких ножках, переваливаясь, выбежал из столовой. Тут меня объял холод поистине заполярный: Однако, благодарение всевышнему, фэбээровец резко снизил градус патетики: Его зовут Сергей Федорович Андреев.

На койках угрюмо сидели раздетые до белья пленные красноармейцы, ожидающие расстрела. Нет, в их глазах не было ужаса, не было затравленности — была лишь угрюмая безнадежность. Они были приговорены до конца своих дней просидеть здесь в ожидании поезда, который никогда не придет, и они это хорошо знали. Я даже не мог бы сказать, привлекательны они или уродливы, одухотворены какой-то сказкой или по-животному тупы — я видел одно: Дарственная на любовь СИ.

Скажи, что ты наша ЛП. Провинциалка для сноба СИ. Крылья для Доминанта СИ. Подарки не возвращают СИ. Ты счастье мое и беда СИ. Невеста твоего брата СИ. Красавица для зверя ЛП. Хорошая девочка попадает в неприятности СИ.

Страсть к вещам небезопасна. Сюрприз для советника СИ. Светлое чудо для темного мага СИ. Последний мужчина на Земле ЛП. При использовании текстов библиотеки ссылка обязательна: Назад к карточке книги. Назад к карточке книги "Интернационал дураков". Почитать похожее на эту книгу. Предание о Хуга Автор: На веки вечные ЛП Автор: Тяпкин и Лёша Автор: Воспоминание о развитии моего ума и характера Автор: Перед своей смертью мама полюбила меня Автор: Популярные книги за неделю.

Когда я откликнулась на просьбу подруги подменить её на рабочем месте, то и не подозревала об одной…. Я уехала за перевал.

Начала новую жизнь вдали от лаэров и их нездоровых амбиций. Но все чаще я…. Вы не можете дразнить таких двух альфа—мужчин, как Хадсон и Ридж, и не ожидать последствий, не….

Московская прописка, коммуникабельность, желание работать. Да у нее этого в избытке! Он - избалованный сын богатых родителей. Ему нужна фиктивная жена, чтобы отделаться от брака с….

Не надо было любовными…. Я стала надеждой для фейри. Но моя прежняя жизнь отныне в прошлом. Я нашла свою любовь в лице…. С желаниями стоит быть поосторожнее. Ты хотела перемен в жизни? Эбигейл Дентон убежала из дома, чтобы начать новую жизнь, только для того, чтобы опять…. Кристина чувствовала, что не стоит идти на поводу у подруги, но всё же уступила и согласилась пойти….

Я думала, что жизнь наладилась. Идеалист, готовый служить завхозом, — но что особенно, до нежности располагало к Шевыреву — удивительное его заикание: Милосердие — челябинский филиал. И по счастью тоже. Такие дети, как у нас, это особое счастье, — корректировал Лев Аронович. Леша со скрежетом доволок до меня свой стул и сел на него верхом спиною к президенту, а затем принялся внимательно меня изучать своими стрекозиными линзами. Но я уже почти привык.

Отчетный доклад Тихона Ильича то и дело прерывали междугородные звонки, и он никого ни разу не отшил: Егорович , у меня — х…х…х… — сейчас совещание, но я тебя — х…х…х… — слушаю. О Лужках Тихон Ильич говорил с особенной нежностью. Я все вглядывался и вглядывался в него влюбленными глазами, кого же он так мучительно напоминает и подернутым морозной пылью каштановым бобриком, и заметно выдвинувшимися вперед широкими верхними резцами, и наконец понял — бобра!

Несгибаемого устроителя, который, помести его хоть в театральный зал, все равно начнет разбирать бархатные кресла на части, чтобы соорудить плотину. Завхоз-идеалист умел разглядеть и отдельного человека: Рука у него была мягкая, но твердая. Опасаясь в своей трепетности обеспокоить хотя бы единую мать-героиню, я вышел последним, однако в дверях все-таки едва не столкнулся с Карменситой.

Леша сейчас еще ничего, молодец, пишет, читает, снимает головную боль по телефону, а маленький он еле ковылял, и однажды, изнемогая от жалости к своему перекошенному, свесившему набок головку дурачку, на детской площадке среди бессмысленно гомонящей и носящейся взад-вперед детворы вдруг подумала почти вслух: И каждый раз, когда она в троллейбусе устраивала Лешу на переднее сиденье — все такого же безжизненного, не способного утереть ни слюну, ни чего-нибудь похуже, ей всегда хотелось провалиться сквозь землю.

Но однажды она вдруг повернулась ко всему троллейбусу и объявила, словно кондуктор остановку:. В автобусе Лев Аронович Лешу отшил — иди, иди, у нас важный разговор. Тогда Леша забрался коленями на пустое сиденье впереди и, опершись локтями на спинку, уставился в упор мимо меня. Но мною уже овладела сладостная иллюзия осмысленности мироздания.

Мне уже казалось особенно значительным, что именно Леша не то слышит, не то не слышит потрясающее житие первого пророка, возвысившего голос в защиту таких, как он: Жан Валье, маркиз, военный летчик, кавалер ордена Почетного легиона, личный друг де Голля в составе какой-то инспекции, оказался в интернате для умственно отсталых хотя еще вопрос, кто от кого отстает и был настолько потрясен, что раздал все свои дворцы и поместья и пошел выносить горшки из-под тяжелых идиотов хотя еще неизвестно, кто из нас идиот.

Если посмотреть непредвзято, да хоть бы и на Максика, сына. Валье так и поступал — на митингах поднимал над головой девочку-даунессу и восклицал: Жаль, я не мог встать. Все вокруг было диковинно и восхитительно: Вперед никто и не смотрел, хотя переднее стекло было просторным, словно океанариум, ибо водитель сидел где-то внизу, поближе к асфальту. Только даунессу-правозащитницу я не обнаружил: Женю мы подхватили у Черной речки.

Легонькая, словно студенточка, в пустоватых розовых джинсиках, она поднялась наверх и первым делом удивленно блеснула очками: И, можно сказать, сам принял ближайшее участие в первом спуске младенца на воду, со слезами на глазах наблюдая, как Джульетта купает его в облупленной коммунальной ванне своими скрюченными от дэцэпэ руками-крюками.

Мне сразу открылось, что дэцэпэ — это детский церебральный паралич. Однако я не уважал бы потомка левитов, если бы стал притворяться, будто считаю его победу полной и окончательной:. Второй ребенок у них копия папа. Она отвлеклась, и он захлебнулся. А что, мало погибает детей у нормальных родителей? Я усиленно кивал, но, по-видимому, так и не сумел стереть со своей физиономии выражение оторопелости, — и Лев Аронович внезапно замкнулся и начал смотреть в окно, за которым уже мелькали солнечные карельские сосны.

Я лихорадочно нашаривал, чем бы смыть следы своего святотатства, но холод, исходивший от Льва Ароновича, отключил мой отражатель чужих мечтаний.

Даже Леша сполз с сиденья и, хватаясь за спинки кресел, побрел куда-то в хвост, подальше от полюса. Поэтому я вздрогнул без всякой надежды, когда Лев Аронович вдруг привстал на стременах и начал что-то высматривать позади.

Через некоторое время он пробрался вперед к. Жене и, негодующе надвинувшись на нее, принялся рассказывать о чем-то явно возмутительном.

Она тревожно взблескивала краешком очков и вертела своей ассирийской гривкой, словно пойманная птичка. Внезапно его лицо страдальчески исказилось, и он совершенно по-детски заревел. Слезы мгновенно залили его налившиеся малиновые щеки.

Я сам, в который раз, едва не расплакался вместе с ним. Только тут до меня дошло: И все здешнее — это скука, а нездешнее — поэзия. Когда Женя повела нас перекусить в приграничный ресторанчик, из автобуса вдруг раздался страшный грохот: Это и есть секрет счастья номер три — не помнить о тех, кто внизу. Все-таки не зря мы в девяносто первом шли на баррикады — скатерти были сравнительно чистыми, утилитарные предметы, вроде бутылок с иностранными наклейками, уже не использовались в эстетических целях.

С отрадой, многим незнакомой, я разглядывал слезливые помидоры, агатовый перец и халцедоновые огурцы, поскольку далеко не все мои сотрапезники следовали главному стремлению всякой культуры — заслонить реальность декорацией: Лев Аронович подсел к нам с Женей, и она тут же с непонятной подковыркой обратилась ко мне блестящими от вишневого сока вишневыми губками.

Ничья кровь не краснее! А все остальное идолы. За что он меня покарал?!. Ты не соблюдаешь шабат, не соблюдаешь кашрут! Ты не женился на еврейской женщине, не родил еврейских детей! Если бы это возглашалось с пафосом, меня бы вывернуло прямо на овощной натюрморт. Но в Жениных словах звучала лишь девчоночья запальчивость. Ты сам рассказывал, как ты полчаса лежал на снегу…. Мы позвали ее с мужем в наш центр, хотели показать, как им здесь хорошо.

И привели самого смирного. А он увидел младенца у них на руках и вдруг как его треснет!.. Они не ожидали, даже закрыться не успели. Он ударился головкой об стенку, была черепно-мозговая травма… Нас потом всех чуть не пересажали. Это как бойцовые собаки — она может год вилять хвостом, а потом вдруг цапнуть.

За усердно жующим банкетным столом кое-кто из родителей озадаченно покосился в нашу сторону, а дети продолжали жевать, как жевали. Женя выглядела смущенной, однако без признаков раскаяния. Очень хитро у них получается: А Лева своего обожаемого Максика одевает в старые мамашины сапоги, в пиджак с распоротой подмышкой… У него ведь и зубы ужасные… Лева его разбаловал так, что он теперь без него шагу не сможет ступить — или сам куда-нибудь провалится, или его побьют.

В интернате же его сразу заколют — и все из-за Левиной. А добрые душат детей своей любовью!.. А когда им об этом говоришь, у всех одна песня: Да что же это за родители, которые мечтают пережить своих детей!

И многим из них даже в интернате, в конце концов, будет лучше, чем дома. Где они вообще сидят в тюрьме! И Лева держит Максика в тюрьме. Только дает ему жирной еды по две порции, которой ему нельзя. И тот потом в сортир бегает всю ночь. И притом не всегда добегает…. У нас в Сюллики один тяжелый лупил всех подряд — вдруг подойдет, и бац по морде!

Когда он хорошо себя ведет, его никто не замечает — а тут сразу все начинают бегать, кричать, куда-то его волокут, фиксируют, колют… А я начала вовлекать его в разные коллективные дела — пускай путается под ногами, — и он перестал драться. Только сверхдетская серьезность и внезапно вспыхнувшее в ее волосах сапфировое зарево позволили произнести такую напыщенность без фальши.

А чем они могут жертвовать, у них же ничего нет… Я считаю, — Женя понизила голос до окончательной подпольности, — что у. Максика никакого синдрома Дауна нет.

Просто его мамаша родила от остяка, а чтобы скрыть, объявила его дауном. А он на самом деле просто монголоидный кретин. Мне показалось, я окончательно тронулся: Босс зазывал его в свой чум на улице Ленина и объявлял: И слуга чужого вдохновения за полчаса вынашивал из этой капельки семени целую балладу: В пограничном дюралевом ангарчике блаженные ждали своей очереди так же невозмутимо, как только что жевали.

Один Леша в неизменной позе снятия с креста пытался бродить по залу, про каждую невидненькую женщину в военной форме настойчиво допытываясь: Тоже, стало быть, нуждался в нездешнем. Но теперь для нас здешним сделалось все…. И в чистеньком городке, где мы еще раз остановились передохнуть, -что-то вроде Куусаемкошку, — тоже было не на чем остановиться глазу, то есть мечте: Даже Леша это понимал: Подходил он исключительно к пышным блондинкам.

И этаким глистообразным матадором начинал разглядывать их в упор и мимо, покуда они не одаряли его чарующей улыбкой. Тогда он взывал ко мне: Русским что-нибудь скажешь, и они сразу в морду. В вестибюле гениальный поэт-аутист сосредоточенно бросал монеты в игорный автомат. Я сыпанул ему горсточку европейской мелочи, он не выказал ни малейшей признательности.

Снова обратился ко мне:. Спросите ее, она собирается его купить? Купила, купила, из царства ароматов пробормотала она. Но петушиный крик из ее сумочки разом вернул ее к жизни — она выхватила мобильник и возбужденно затараторила: Я узнал от него еще две мудрые истины: На великолепно благоустроенном и озелененном фабричном дворе, какие в сегодняшнем цивилизованном мире зовутся улицами, я натолкнулся на переводчицу Ронсара, — она просветленно добывала из покорно раскрытого рта апоплексического Маленкова забытые им остатки пищи.

По дороге гипертонический хозяйственник все время как бы искательно поглядывал на меня из-под своей маленковской челки и наконец решился: Она встретила своего принца, уже давно привыкнув считать любовь красивой сказкой, и, когда ее возлюбленный после редких торопливых встреч натягивал кальсоны, он представлялся ей одновременно и кавалергардом в лосинах, и маленьким мальчиком в колготках.

А лысина восходила над его высоким лбом ореолом святости — с такой бесконечной нежностью он говорил о своем умственно отсталом сыне. Мать не выдержала жизни с убогим ребенком, а отец выдержал. И она страстно мечтала доказать ему, что она не такая дрянь, как его бывшая супруга.

Чуточку странноватым ей казалось разве что ласковое прозвище, которым он ее награждал, — Черепашка…. Но когда у них наконец появился свой дом, обнаружилось, что там безраздельно царит Сережа. Они больше не могли вдвоем посидеть за чаем: Оказалось, что прозвище Черепашка изначально было придумано для медлительного.

Сережи; для него же, для его жирной шевелюры была изобретена манера мимоходом коснуться волос… Она уже боялась и подумать, на ком были отработаны более интимные ласки. Сережа мог в любое время дня и ночи войти в их спальню без стука. А поставить на дверь задвижку — ты что, Сережа может испугаться!..

Даже если среди самых страстных ласк мужу что-то чудилось, он непременно зажигал свет и шел самолично убедиться, что Сережа мирно дрыхнет. А потом, снова погасив свет и забравшись под одеяло с холодными ногами, он уже никак не мог сосредоточиться. Дошло до того, что его ласки уже не вызывали в ней ничего, кроме страха, — вот сейчас он приподнимется, вот сейчас огромным черным пузырем в дверях вспухнет Сережа….

Образа — седеющего красавца в элегантной морской форме, отца тупоносой белобрысой толстушки, прыщавый подбородок которой постоянно блестел от безостановочно стекавшей слюны, хотя отец то и дело вытирал его все новыми и новыми салфетками.

Он был выдающийся специалист по насосам, тоже брошенный гадиной-женой — однажды та долго разглядывала свою истекающую слюной дочурку и вдруг произнесла с сосредоточенной ненавистью: И тут же получила по физиономии от этого благороднейшего идальго, ударившего женщину в первый и последний раз в жизни.

Он и теперь наотрез отказывался сдать дочь в интернат — держал няню-таджичку, а на людях подавал своей слюнявой Дульсинее руку, будто маркизе, утирая ей подбородок так, словно это был бесценный хрупкий сосуд. Она вглядывалась в эту пару и не понимала: Однако и этот протест мог бы накапливаться годами, если бы… Если бы красавца капитана однажды наповал не сразил инфаркт. И все мамаши наперебой восхваляли его жертвенность, а она вдруг с неземной ясностью поняла: У Сережи этого уже и щеки набухли кровью!..

Но она сумеет оторвать от горла своего любимого эту огромную насосавшуюся пиявку! Которую безумный отец еще и пичкает какими-то большущими витаминными таблетками. А этот дурак-дурак, но коли дорвется, так не забудет проглотить все до последнего кружочка…. И тут ее снова озарило: Достаточно их припрятать у него на глазах, и уже ни один Пинкертон не докопается, как этот паразит разыскал и сожрал отраву вместо витаминов. Вот только этикетки — даже этот кретин отличит череп и кости от щекастого улыбающегося младенца.

Значит, надо ядовитые таблетки засунуть в пластиковый чулочек от витаминов…. Она была холодна как лед, но руки так тряслись, что при первой же попытке нашпиговать ядовитыми кружочками витаминную колбаску они выпрыгнули у нее из рук и поскакали кто куда. И тут вошел Сережа. Сережа внимательно посмотрел на нее, на таблетки, а потом опустился на четвереньки и, словно бегемот, принялся бродить по комнате, по одной собирая их в горсточку.

Собрал, сколько мог, и, не вставая с колен, протянул ей, преданно и немного искательно глядя в глаза. Будто он по ночам философские эссе сочиняет. А то как-то даже обидно — про всех их родители что-то врут, один он живет без всяких украшений…. Могучий приземистый стол был сколочен из точно таких же жилистых плах, на каких обманутый супруг сверкающими кусачками когда-то лишил меня распрямляющей веры в свое мужское достоинство.

Да и сервирован сходным образом — утопающие в моченой морошке и бруснике разложенные по резным доскам детские олешки, детские человечки, детские птички на тоненьких ножках мясистые языки оленины жареной, оленины обваренной, оленины печеной, оленины копченой… За обитыми оленьими шкурами стенами иссякал горячий летний день, а здесь, в лапландском раю, корчившиеся и стрелявшие в очаге у меня за спиной березовые коленца с трудом разгоняли крепкий сухой морозец, — дым уходил в звездное ночное небо.

Саами — звук куда более нездешний, а значит, и более поэтичный, нежели лопь. Лопари, — в их вечной национальной униформе ватник с резиновыми сапогами они не стоили своей тундры — океанов невероятно интенсивного и вместе с тем темного, словно бы насыщенного сумрачной влагой, зеленого цвета, по которому, когда наконец поднимешь глаза на вершине замшелой каменной гряды, разливаются все мыслимые оттенки сизого.

Даже самое диковинное — идолы, алтари — у них было явлено в каком-то сверхобыкновенном обличье: А то еще подопрут здоровенный валун маленьким булыжничком… И тоже обязательно на краю обрыва. Как яблочко румяный, метрдотель-альбинос в смокинге с черной бабочкой представлял публике двух артистов: Супруги присели на корточки и тяжело принялись скакать нелепым гуськом вокруг стреляющего очага, — плохо закрепленные рога мотались взад-вперед, зато седой ягель пребывал в мертвенной неподвижности….

Женя весело метнула на меня отблески очагового пламени, но, мгновенно поняв, что я не шучу, отвернулась от позорища к пиршественным доскам. Я тоже отвернулся к столу — и увидел тех, кто сидел напротив. Несчастных мам и их блаженных детей. Лица детей выражали блаженное внимание, лица мам — насмешку. И я перестал понимать, кто из них умный, а кто дурак. Неведомый дизайнер расположил над скамьей череду оленьих рогов с такой виртуозностью, что они казались растущими прямо из головы тех, кто под ними сидел.

Потомки человека-оленя наконец доскакали до кульминации: Однако мотающиеся рога так крепко боднули ее под лопатки, что наследница. И тут до меня дошел весь гениальный смысл лопарских сейдов: Откинув колючий меховой полог, я вышел в нежный светящийся вечер — и оказался в каком-то призрачном Петрограде, — гранитный чухонский модерн, но как-то вдесятеро гуще: Люди за границей уже давно не кажутся мне волшебными — с тех пор, как я понял, что мне нет места в их грезах.

Но в финнах я ощущал что-то трогательное: Северное, хладно блистающее море, приподнявшие над водой черные черепашьи спины каменные острова, — а над горизонтом еще одно море огненных барашков; ведущая прочь от причала узенькая улочка.

Мне уже казалась волшебной даже унылая фабричность транснациональных стекляшек, когда мне открылось еще одно суровое чудо северного модерна — божественный вокзал города Хельсинки, вход в который сторожили две пары крестьянских жилистых гигантов с подрубленными длинными волосами. Гранитные стражи, однако, держали в руках не мечи, но многогранные светящиеся глобусы.

Их матовые отсветы я разглядел даже на далеком силуэте стройного всадника с остренькими ушками на макушке — отец нации, Маннергейм, благоговейно догадался я. Зато памятник самому главному отцу народа, Лённроту, был погружен в люминесцентный полумрак… Могучая фигура — старый верный Вяйнемёйнен в стекающей бороде водяного возложил величественную длань на кантеле из челюсти гигантской щуки, печальная Кюллики — девица-цветик, присевшие у самого краешка взявшегося гранитной рябью постамента пара гномиков в шляпках-грибочках, — и в центре всего — давший им жизнь скромный сельский лекарь со шкиперской бородкой на шее: Евреи слишком быстро перешли от грез к делу, выстроив великолепный дом, но упустив главное — красивые слова… Выбил искру Вяйнемёйнен, высек пламя.

И тут у меня перехватило дыхание: Запрокинув голову-грибочек, гном сделал несколько глотков, и оба вновь обратились в камень. Это была парочка хиппующих юнцов, — и только тут мне пришла в голову дельная мысль: Я ведь не шел, а парил, не разбирая и не запоминая дороги. Черт, я ведь даже не знаю Жениной фамилии…. Сделалось не по себе: Точно так же, словно маленькая девочка, торопящаяся с папой на какой-то праздник, вышагивая своими длинными ножками в пустоватых розовых джинсиках, она доверчиво запрокидывала головку под фонарем на огромного пузатого директора этой обители блаженных в краю тысячи озер, в полнощной бездне одного из которых все еще догорал последний уголек вечерней зари.

Среди черных сосен темнели погасшие корпуса, каждый с непременным Сталин думает о нас горящим окном — все это походило на пионерлагерь. Спать в роскошной двуспальной кровати мешала лишь неумеренная бдительность противопожарного грибка на потолке гостиной, всю ночь жалобным писком звавшего на помощь, — однако чистая совесть — лучшее снотворное.

Я даже и проснулся от щебета пташек — так мне привиделся, вернее, прислышался этот противопожарный писк в моих снах. За огромным окном сиял необъятный солнечный день — с пушечными стволами сосен, беззвучно салютующих пышными кронами космически синему небу. Влюбленность прежде всего самовлюбленность: Меж солнечных сосен — запах, запах, тысячу лет я прожил в мире без запахов -навстречу мне блеснула стеклышками и безоглядной, немножко клоунской улыбкой Женя — и меня обдало таким счастьем, словно нам опять по восемнадцать и мы сейчас же, упоительно щебеча, вспорхнем и полетим к золотым днепровским пескам, — и впервые за годы и годы новая женщина не отозвалась во мне спазмом тоски по старой, вернее, вечной Жене.

Не в силах сдержать улыбок, утоптанной песчаной дорожки под собой не чуя, мы вступили в столовую, до звона переполненную солнечным блеском пионерского лагеря. Только неистребимый запах пригорелого молока куда-то улетучился. Это был пионерлагерь пенсионеров. Над каждым из которых крепко поработал какой-то разнузданный тролль, уже неспособный даже на злобные выверты — он просто тупо мял, рвал, вытягивал, плющил, обращал глаза в прорези или в пузыри, носы в башмаки, хоботы или оладьи, нижнюю губу оттягивал до кадыка, рты стаскивал к ушам, одно скомкав в пельмешек, другое оттянув в лопух, — черепами же заниматься ему и вовсе было недосуг: Однако никто здесь на подобные мелочи не обращал внимания.

Ну, вываливается разноцветная кашица изо рта, ну, раскачивается человек за едой, ну, кружится… Или сразу двое… Или десятеро, словно камыш под ветром. Ну, кто-то грохнул об пол поднос с кашей и салатом — но всю эту смесь тут же сметают, смывают мамки-няньки. Зато по одежке пациентов было не отличить от.

Только один темный костюм двинулся нам навстречу — зато сразу в полтора человеческих роста и в два человеческих пуза. Темные прилизанные волосы президента Рейгана, могучие распахнутые ноздри, похожие на дырки в роскошном французском сыре, добродушно распростертые объятия, от которых Женя без церемоний уклонилась, — и без того ничуть не расстроенный ее чопорностью директор окончательно утешился тем, что на четверть оборота провернул в ноздре большой палец, а после дружески протянул мне неохватную пухлую руку: Теперь я знал, к чему ведет брезгливость, и потому жевал как ни в чем не бывало.

Стараясь не ощущать вкуса. Хотя все было очень доброкачественное, как в хорошем санатории. И видеть старался только Женю. Но откуда-то волоком притащил табурет Леша. Пеночкин и, пристроившись в торце стола, принялся изучать меня в профиль. Внезапно сидевший рядом с ним пенсионер медленно завалился набок и принялся так же без лихорадочной спешки потряхивать головой и руками на чистом бежевом линолеуме.

Все продолжали есть, и я продолжал. Только Леша Пеночкин, склонившись, принялся пристально изучать эти содрогания да какая-то ответственная душа подложила припадочному под голову веселую зеленую подушечку.

Один Лев Аронович развил бурную деятельность: Уклониться от такого соседства казалось мне недостойным чистоплюйством, но если профессиональная сиделка…. Зато мы с Женей начали подвигать друг другу стулья, тарелки, ложки с особой предупредительностью, и я прямо-таки с сердечной болью вдруг разглядел, какая тоненькая у нее шейка, с совершенно младенческими поперечными морщинками на горле….

После завтрака Юсси, набриолиненный человек-гора, повел нас в обдающие больничным морозцем сверкающие гигиенические недра, а затем, оставив меня в совершенно больничном холле, увел Женю в какую-то дверь.

Может быть, я затосковал слишком быстро, но мне показалось, про меня забыли. Я сначала легонько поцарапался, а затем заглянул внутрь. На белом пластмассовом кресле-каталке сидела обнаженная русалочка, с которой смывал мыльную пену бравый молодой мойщик в просторной зеленой робе. Он помогал струям из сверкающей кольчатой змеи ладонью, заботливо оглаживая красивые грудки, намыленный животик в детских складочках, пах, вскипевший мылом, словно советская кружка пива… А она своим неотчетливо прорисованным личиком вглядывалась сквозь кафель в ей одной открытые грезы, в которых проплывал не ведающий о ее существовании прекрасный принц, светилась недосягаемая бессмертная душа, манили недоступные маленькие ножки вместо тех зачаточных ластов, которые свисали с кресла на бескостных хоботках….

В наших-то пнях сразу аборт делают без разговоров… Хоть и следят: Я в Сюллики как-то ночью задержалась в палате, а один лежачий все время что-то мычал, дергался — санитарка зашла и как даст ему по морде: И тут увидела меня, там же был полумрак… И как вылетит.

А с виду никогда не подумаешь, приличная тетка. В автобус я ее подсаживал с такой трепетностью, словно дни ее были сочтены. И она уже села рядом со мною. И пока мы ехали мимо карельских сосен и скандинавских зданий, каждый из нас обращался с другим так ласково, будто сопровождал его на эшафот. Зато на скрюченных, раздутых, перекошенных, вислогубых, косолобых обитателей еще одного особняка блаженных, рассаженных в креслах-каталках за столиками, по которым были разложены горки новеньких болтиков, шайбочек, гаечек, мы смотрели с грустными растроганными улыбками, словно на счастливцев, завидовать которым все-таки невозможно.

Хотя они нисколько не скучали, медленно и старательно раскладывая по прозрачным пакетикам четыре болтика, четыре шайбочки, четыре гаечки, четыре болтика, четыре шайбочки, четыре гаечки, четыре болтика…. А за окном за черепичными кристаллами стильных кровель чухонского модерна сверкало море, разукрашенное черепаховыми спинами гранитных луд, и наш уголок блаженных тоже был расписан текучими лилиями югенд-стиля….

А на первом этаже у разинутой жаркой пасти веселые дауны в поварских колпаках сажали в печь огромные противни с будущими солеными сухариками, которые жители финской столицы расхватывали, как горячие пирожки.

Здесь зарабатывали даже и на пиво. Но подлинная обитель блаженных прилегла у подошвы могучего гранитного купола с заросший цирк величиной.

Суровый край — его красам, пугаяся, дивятся взоры… А в холле они встречают обширный овальный стол с горкой муляжных фруктов, скромный буржуазный камин, объемный аквариум с шустрилками в оранжевых тельняшках среди степенных черного бархата лоскутов-призраков, здоровенный телевизор….

За телевизором внимательно наблюдает через профессорские очки крошечная, почти карлица, щуплая женщина с седеющим коком и огромным ртом, в котором видны неровно, велотреком, сточенные зубы. Женя вполголоса переводит мне с такой скоростью, что я, мне кажется, уже понимаю финскую речь. Приходит с прогулки еще один кругленький мужичок с синдромом Дауна, при чеховской бородке и набоковском сачке, с ним похожая на него как две капли воды, только без бородки, маленькая даунесса в полосатой оранжевой футболке, напоминающей осу.

Уверенно подходят, знакомятся за руку руки у них удивительно мягкие и шелковые , располагаются очень по-домашнему. Переезжайте ко мне в комнату, у меня есть свободная кровать! Я живу в комнате Микко! Когда он умер, я к нему переехала! Ённа благостна, как рыба в теплой воде: У них романы, как и у нас, чаще служебные: Что обидно — они и работали не больше нашего.

Я ведь мантулил и в шахте, и на траулере, и на сплаве, и на лесоповале, и раскидывал раскаленный асфальт на азиатском солнцепеке — любой белофинн через час бы объявил бессрочную забастовку… Да и мои папа с мамой с работы сутками не вылезали, а пришла пора получать наследство — одни треснутые чашки без ручек и без блюдец. А в Женином центре в рабочий день царили тишина и уют, половина кабинетиков с компьютерами стояли пустые, и громадный стол на вылизанной кухне тоже простаивал, невзирая на дармовой кофе со сливками и сухариками.

Одна слабоумная прислуга с исковерканными физиономиями бродила в своих чистых синих фартуках, высматривая, чего бы еще прибрать. Особенно усердствовал один белобрысый малый с кубической головой размера так семьдесят шестого — каждый раз, когда Женя выходила из своего кабинетика, он тщательнейшим образом сматывал в клубок ее шнур от черного зарядного нароста. Чистенькая ординарность ее кабинетика со стандартным монитором и вращающимся креслом уже казалась мне пронзительно трогательной — как любые земные приметы неземного существа.

При этом он всякий раз необыкновенно приветливо со мной здоровался, так что, когда Женя повела меня представляться директору, я оторопел, узрев этого самого белобрысого гидроцефала за директорским столом. Это был апогей либерализма!.. И гидроцефал оказался достоин сиять в этом апогее — холодно кивнув, немедленно завершил аудиенцию. Зато через пять минут снова попавшись мне в коридоре, вновь закивал с невыразимой любезностью. А потом снова заглянул в Женин кабинетик и в пятый раз принялся сматывать шнур… Лишь воротившаяся Женя разъяснила мне, что директор и уборщик — два совершенно разных лица: Их царствие уже погрузилось в светящийся полумрак, когда мы с Женей решили прогуляться к недвижному озеру, на неоновом сиянии которого березовые плети чернели с неправдоподобным изяществом и четкостью, и.

Женя наотрез отказалась пересечь десятиметровую полосу черной невозделанной травы: И никому ничего за это не было. Даже режим не изменили. Я вдыхал воскрешенный из небытия запах мокрого песка и ночной воды, расплавленный перламутр переливался у наших ног, вершины елей на другом берегу были вычерчены на немеркнущей заре с поистине дюреровской четкостью, и мы с Женей при всей нашей беспредельной беззащитности все-таки были прекрасными и бессмертными.

Как это было мудро — дать своему новенькому музею имя Атенеум! И наполнить его собственными образцами всего, что уже канонизировали народы-первопроходцы: Мне на плечи кидается век-шарлатан, но не лох я по крови своей, хотел сказать я Жене, поджидая ее у бронзового.

Я знал, что никогда не забуду этот вечер, эту черную в огненных змеях гавань под прозрачной стеной, этот невесомый белоснежный корабль, горящий тысячами окон, этот укрытый тьмою замок на острове — звуки Суоменлинначаровали мой слух даже еще пленительнее, чем грозный Свеаборг.

Бастионы, капониры, куртины, трава на откосах, булыжная кольчуга, кордегардии… Спускаясь в проникнутый отсыревшей химерой замка Иф каземат, осторожно, чтобы не спугнуть, мы прощупывали друг друга в том главном, что объединяет и разделяет людей: По-еврейски, робко пробует она неожиданно крепенькой ножкой мою глубину, жизнь — это всегда красота, безобразна бывает только смерть, даже всякие вещества становятся некрасивыми, только когда отделяются от человека, ведь это нас и коробит: Мы избегаем смотреть друг на друга, но все-таки становимся все ближе и ближе.

На острове Коркесаари , где львы и лани мирно соседствовали на выпуклом гранитном лбу, — я с глянцевыми некошерными сосисками, она с относительно кошерной картошкой-фри на беленькой невесомой тарелке — мы удобно расположились с видом на море, — и вдруг на нас с истошными воплями обрушилась такая сверкающая туча чаек, что мы, не сговариваясь, ринулись под навес, — чистый Хичкок… Зато свалявшимися раздолбайскими медведями и утопающими в сонной войлочной мудрости зубрами мы любовались так, словно они были наши дети.

Я и ее разглядывал, словно любимую маленькую дочку настоящая моя дочь никогда не была маленькой , когда она вновь появилась перед моим столиком в огромном гулком зале, где мы были вдвоем, если не считать сотни статистов, рассаженных вдоль длинной прозрачной стены исключительно для жизнеподобия.

Ее уменьшенные прелестными стеклышками арбузные глазки были обведены едва заметным трауром, подчеркивавшим, однако, вовсе не грусть, а только несмелость. А в обведенных золотой каемочкой стеклышках сияло столько отраженных огоньков, что они напоминали новогоднюю елку. Командорского наконец-то покинуло мой израненный слух: Под прозрачной стеной я ощущал острокирпичные торговые ряды, где царило не прохиндейство, а чистота, левее, у черной огненной воды, — Обелиск Императрицы, Кеисареннанкиви , с золотым двуглавым орлом, усевшимся на шаре, за ним опустелый приморский базар, днем заваленный промытыми шампунем мехами и точеным многослойным деревом, серебряными рыбинами и аметистовой морошкой имени Командорского, от которой меня впервые не передернуло… Дальше по набережной я угадывал фабричную готику старинной таможни, стеклянную чистоту морского терминала, и все-таки прекраснее всего снова были звуки: Катаянокка , Хаканиеми , Кайвопуйсто ….

Я и рыбу выбрал по нездешним звукам: Или анабас тестудинеус необыкновенный. Если только не сурифаринкс пелеканоидес неслыханный. Финская водка, коскенкорва , была легка, как дыхание огня. Женя, жалобно взблескивая на меня своими стеклышками, которые мне уже невыносимо хотелось покрыть поцелуями, выслушивала по мобильнику ворчливые разъяснения своей многоопытной подруги, что же за рыба мне досталась.

Женя, а в заключение игриво сказала: Осторожно глянула на меня и все-таки слегка прыснула:. Она говорит, что это рыба с ногами, она когда-то вылезла на сушу и сделалась предком человека.

Ей, наверно, было бы ужасно приятно, что у нее такие потомки — умные, могучие…. Гениальный политтехнолог Иисус из Назарета понял, что люди всегда будут поклоняться только красоте.

Воплощению своих же собственных грез. И объявил слабость и уродство новой формой красоты: Маркс был всего лишь жалким вульгаризатором. Красоту он опустил до корысти, а высоту до победы. Он, правда, первым догадался, что сказки пора преподносить под маской науки. Я пытался говорить сухим тоном диагноста, но черный в огнях залив под прозрачной стеной, но волшебные имена Хаканиеми и Катаянокка…. Но если объявить, что именно ему открыта какая-то высшая истина, что именно за ним будущее, это меняет дело!

Тогда я служу не лузеру, а завтрашнему победителю, двигаюсь не вниз, а вверх… Вот и мы с вами должны сделаться Марксом и Энгельсом олигофренов. Как-то он поймал меня по телефону в Эрмитаже и прямо заскрежетал: Главное, не настаивать ни на чем проверяемом, только биополя, экстрасенсорика: На телевидении ведь уже давно сидят наши люди, только этого еще не знают.

Ведь очевидно только невероятное. Ибо все вероятное слишком ужасно. Я понимаю, что тебе это смешно, но это была единственная родная душа. Она была такая умненькая, никогда не кусала, только покусывала…. Эта преданная мышка приходила к хозяйке терема только тогда, когда я бросал ее на произвол судьбы, — я ощутил спазм боли — до того стало жалко и бедную мышку, и приручившую ее узницу. Но… В ее мольбах о помощи всегда таится жало упрека, а я не умею одновременно и защищать, и защищаться.

Великодушие, великодушие, она женщина, она несчастна!.. Лихорадочно подыскиваю слова утешения и каждый раз мгновенно предвижу ту ядовитую стрелу, которую я получу в ответ. Говорят, женщинам на все случаи годится универсальное заклинание: Трубка и, в сущности, перчатка брошена, но я не могу оттолкнуть женщину. А счастливым я ни к чему. Но я не впустую претерпеваю все эти измывательства: А значит, я никогда не смогу отказать ей в этой услуге, чего бы это ни стоило моему изжаленному самолюбию.

Женя смотрела на меня через столик сквозь ответственные золотые очки с неким профессиональным состраданием:. Я хотел было повалять ваньку: Но о красивых сказку сочинить, конечно, легче. Из уже готового полуфабриката. Я иногда даже нарочно пытался найти в ней какой-нибудь изъян и не мог.

Может, поэтому ей труднее, чем другим. Жизнь всех обманывает, но ей она выдала уж слишком большие авансы. С горбуньей я мог бы уже не думать про кусачки Командорского, чуть не раскололся я. Золотые очки психолога проницательно блеснули. Нужно было либо расходиться, либо двигаться еще дальше. Но дальше не пускали… кусачки. И я пошел на попятный. Я тогда в первый раз оказалась за границей — все такое необычное, все так чисто, ярко… Люди такие приятные… А он нас сразу повел в секс-шоп: Я как увидела все эти гадости, сразу выскочила, и весь город сразу стал как оплеванный.

Но я была такая дура, я не знала, что имею право открыто сказать, что гадость — это гадость, может, думала, это с моей стороны ханжество, совковость … Даже поехала к этому гаду на квартиру смотреть видео.

У него было такое хобби — он сходился с какими-то русскими женщинами — с нормальными женщинами, не шлюхами!.. И потихоньку записывал себя с ними в это время. А потом показывал дружкам. Но тут уже я не выдержала, я им обоим сказала, что это такая невероятная подлость, низость, гадость… Мой бывший супруг, к чести его, сразу все понял и меня увел.

Но город просто на годы оказался как будто в каких-то помоях…. Я не поднимал скорбных глаз от костей нашего предка, с облегчением чувствуя, что мне дарована возможность отступить без потери лица: Кеисареннанкиви , но ответить она не успела — с черного открытого моря хлестнул ливень, и ее светлый плащ разом потемнел и обвис. А в следующий миг ее облепил и едва не опрокинул бешеный порыв штормового ветра. Зазвенели, забренчали, загрохотали все плохо пригнанные металлические части, словно на мчащемся по кочкам и рытвинам грузовике, и в его захлестываемом ливнем кузове, полуприкрытая мною от взбесившегося ветра, она перепуганно призывала на помощь такси: Когда, съежившиеся, облепленные, мотающиеся под ударами ветра, мы перебрались через поверженную в ничтожество торговую площадь, словно катер, обдав наши ноги, дополнительной пенной волной, к нам подкатило, чернее ночи, сверкающее такси, по которому молотили и разлетались молниями яростные струи.

А с цепи сорвавшийся шторм гнал по тротуару серебряную водяную вьюгу, загоняя обратно на берег потоки воды, тщетно стремившейся вернуться в море, из которого она была только что извергнута. Развесив мокрую одежду по стульям, я сидел, завернувшись в простыню, у скромного буржуазного камина, в котором безмятежно переливались бутафорским огнем электрические уголья, и тосковал о том, как славно было бы нам сейчас оказаться здесь вдвоем, в простынях, если бы какой-то добрый волшебник снял с нас наконец проклятие утилизации, убийственного долга всякую мечту конвертировать в удовольствие.

Но, увы, наша культура-убийца не терпит бесполезности: А потерявшие последний стыд балтийские тролли все швыряли на крыши и стекла бадью за бадьей и, сговариваясь на счет три, лопающимися от напряжения щеками выдавали шквальный залп за залпом, пытаясь задуть город, словно именинный торт, — черепицы бренчали, будто ксилофоны под руками идиотов, кровельное железо гремело канонадой, и все резные каменные медведи, съежившись на своих приступочках, тщетно умоляли гранитных троллей призвать наконец к порядку их распоясавшихся сородичей.

Только бронзовый Лённрот, не обращая ни малейшего внимания на ливень, высекавший из него электросварочные искры, все заносил в свою тетрадку руны Вяйнемёйнена, который все воспевал несуществующую страну, а Кюллики, девица-цветик, все не могла очнуться от навеянных его кантеле чар. И маршал Маннергейм все въезжал в Гельсингфорс на бронзовом жеребце победителем в гражданской войне, которую у него достало ума тут же переименовать в освободительную, ибо победу закрепляет не оружие, но слово.

И все-таки тролли понемногу начали уставать, бешеные виляющие струи на черном стекле сменились обильными смирившимися слезами, а слезы — стайками торопливых светящихся головастиков; канонада стала удаляться в лапландские тундры испытывать на прочность саамские сейды, хотя и без лопарской мудрости мне было ясно, что счастье наше всегда висит на волоске, — но вопреки очевидности какая-то зародившаяся сказка в моей душе продолжала нашептывать, что мы все равно сильнее и долговечнее всех беснований бессмысленной мертвой материи.

Ибо где-то под такой же крышей в такое же черное заплаканное окно сквозь трогательные стеклышки в тонкой золотой оправе смотрела на бегущих светящихся головастиков украшенная серебряными нитями. Испытание водой смыло с нас последние следы чопорности — я даже приобнял ее и тут же выпустил, успев опередить насторожившиеся было кусачки Командорского.

В своих пустоватых розовых джинсиках, явно только что отстиранных и отутюженных обдало нежностью , энергично переламывая их плоскости, она вышагивала рядом со мной, запрокидывая на меня свою ассирийскую головку, словно ребенок, старающийся пересказать папе побольше чудес, каких он навидался в соседнем дворе. А потом я через минуту за чем-то вернулась, и она меня не узнала , повернулась с такой же радушной улыбкой… Да, правильно, нет ничего практичней, чем хорошая иллюзия, сам знаешь, что иллюзия, а все равно приятно, это единственное место в мире, где я никогда ни с кем не ругалась, даже если выберешь какое-нибудь королевское платье — в перьях, в мехах, в бриллиантах, все равно тебя проводят в примерочную, как родная тетушка в спальню, а там все так элегантно, зеркала — постоишь, полюбуешься и отдаешь обратно.

И они принимают с таким понимающим видом — да, мол, конечно, вы достойны чего-то получше. Теперь, правда, в эти отделы стали русских женщин брать, и стало уже не так приятно: Это и есть настоящий капитализм. Разрушение монополии на производство сказок. Не гениальные безумцы, сословия, секты, а каждая фирма, каждый прохвост имеет право проталкивать свою личную брехню. Бренд, как теперь выражаются. А рыбный отдел — это нечто!

Каких только рыб там нет, и все ужасно красивое, каждый ломтик перекладывают прозрачной бумагой, — все светится, как драгоценный камень! Кофе смолют, какой захочешь! И потом обязательно скажут, как бы не утерпев: От такусенькой каралечки господи, у нас дома тоже так говорили — каральки!.. А видов сыра — просто не пересчитать! Из всех стран — упасть и не встать! И пахнет так вкусно! Необычно… Хотя я сыра не ем, он в Европе не кошер. А в холле всегда какой-то праздник нескончаемый — дни.

© Крушина - дерево хрупкое Валентин Сафонов 2018. Powered by WordPress